Семантический позитивизм

В 40-е годы и Карнап, и Тарски увидели спасение в том, чтобы логический анализ подчинить функциональному, обусловленному эмпирическими знаниями и языком. Задача унификации наук была возложена на семиотику, а наиболее пригодным для науки языком стали считать традиционную научную терминологию, особенно - язык математических символов (семантический позитивизм, или логический эмпиризм).

Но на уровне интерпретации символов резче выступило противоречие между жесткими правилами логики и пластичностью реального содержания, осложнились классификация и нахождение работоспособных дефиниций. Лингвистический позитивизм. Выход из трудностей увидели в предложении позднего Витгенштейна (публикации 50-х годов) отказаться от оков формально-логического анализа, признать естественный язык моделью мира и, по сути, исходным языком науки (лингвистический позитивизм).

В свою очередь это осложнило согласование знаний с реальным миром, задачу проверки знаний, коренную проблему надежности науки. Постпозитивизм. Пришлось вовсе отказаться от индуктивизма и от попыток строго подтвердить фактами каждую идею отдельно. Уже в 30-40-е годы Поппер и Гемпель. а следом за ними Нагель, Лакатош и Кун (особенно в 50-60-е годы) пришли к выводу, что место логики - не в добывании знания, а только в его проверке.

Они заключили, что оценивать знание можно только как целые теоретические системы в широких контекстах - по работоспособности, конкурентоспособности (вместо верификации "фальсификация", то есть верификация отрицания, испытание на прочность), а достоверность вообще недостижима. По их мнению, объяснить - значит подвести факт под универсальный закон (путем гипотетического дедуцирования факта из закона, теории). В росте науки главным стали считаться не обобщения накапливаемых фактов, а бесконечные выдвижение и смена все более пригодных гипотез и испытание их на все новых фактах.

Главным логическим инструментом стала дедукция (дедуктивизм), центр науки переместился из эмпирической работы в теорию (теоретизм), и неопозитивизм пришел, таким образом, к частному самоотрицанию - неопозитивизм как бы окончился, и дальнейшее развитие стало расматриваться как философия после позитивизма (постпозитивизм). Постпозитивистская эклектика. Постпозитивизм также не остался последним словом науки.

Его резко критикуют, поскольку и он не сумел уложить богатство исследовательского процесса в рамки упрощающих позитивистских схем. Объяснение не сводится к подведению факта под закон; не удается придать законам полную универсальность, а допустить исключения - значит подточить гипотезно-дедуктивный механизм проверки объяснения; неплодотворно приравнивание законов к чисто логическим конструкциям (отрыв от реальной основы); верификация отрицания не избавлена от ряда слабостей верификации утверждения и т.д.
Читать статью

Идентификация замкнутой системы

Переходный период заполняется не постепенной перестройкой системы, а борьбой старой системы с цельной новорожденной системой за господство. Это переход не в содержании, а лишь в распространенности. Такого же взгляда придерживается и Кузнецов: "По существу возникновение каждой новой замкнутой системы понятий означает революцию, скачок, перерыв постепенности".

Если так, то идентификация замкнутой системы - парадигмы становится ключом к опознанию научной революции. Но и с понятием парадигмы дело обстоит не лучше. Сам же Кун в дополнении 1969 г. к новому изданию своей книги согласился с одним доброжелательным критиком, который констатировал, что в книге Куна термин "парадигма" используется "по крайней мере двадцатью двумя различными способами".

Большинство этих различий Кун характеризует как стилистические и легко устранимые. Однако обратимся к приведенному примеру: "Например, законы Ньютона оказываются иногда парадигмой, иногда частями парадигмы, а иногда имеют парадигмальный характер, то есть заменяют парадигму". Эта неясность критериев относится не только к масштабности сдвигов, к кардинальности идей, но и к количественному охвату человеческих контингентов.

Понятие парадигмы тесно связано с понятием "научного сообщества", охваченного этой парадигмой Кун даже подчеркивает правомерность определять эти понятия взаимообразно, одно по другому. Так вот и размер научных сообществ не имеет количественного минимума, соразмерного научной отрасли, которая вправе была бы претендовать на общую теорию или выделимую методологию, - скажем, такой отрасли, как археология или хотя бы первобытная археология (ведь ясно, что археология верхнего палеолита Западной Европы не имеет оснований обзавестись особой общей теорией или методологией, отдельной от археологии мезолита Африки).

"Для меня, пишет Кун, революция представляет собой вид изменения, включающего определенный вид реконструкции предписаний, которыми руководствуется группа. Но оно не обязательно должно быть большим изменением или казаться революционным тем, кто находится вне отдельного (замкнутого) сообщества, состоящего, быть может, не более чем из 25 человек.

Именно потому, что указанный тип изменений менее признанный или редко рассматриваемый в литературе по философии наук, возникает так регулярно на этом уровне, требуется понимание природы революционных изменений как противоположных кумулятивным". Но при таком уменьшении масштаба и сведении качественных изменений к микрореволюциям позиция Куна сближается и смыкается с позицией сторойников перманентной революции (Поппера, Тулмина, Феиерабенда), а статус революции придается любому научному открытию или сдвигу в методике.

С точки зрения Куна, всякая новая теория, "какой бы специальной ни была область ее приложения, никогда не представляет собой (или, во всяком случае, очень редко представляет) просто приращение к тому, что уже было известно". Отсюда вывод, "что революции в науке могут быть большими и малыми, что некоторые революции затрагивают только членов узкой профессиональной подгруппы и что для таких подгрупп даже открытие нового и неожиданного явления может быть революционным".
Читать дальше...

Три течения новой археологии

Объяснение в археологии - конёк гемпелианского крыла. Господствовало два взгляда на проблему объяснения в археологии. Первый, наиболее распространенный, что объяснение есть дело интуиции и вообще не проблема, что с ним все в порядке. По этому взгляду, объяснение в археологии и истории не имеет ничего общего с законами.

И второй, связанный с позитивизмом и быстро входивший в моду, - что объяснение вовсе не требуется в науке. Как внушали ученым-эмпирикам философы, "функция науки состоит в том, чтобы отвечать на вопрос "что?", но не на вопрос "почему?". Другими словами, ее функция состоит в том, чтобы описывать явления, а не объяснять их... Научные законы ничего не объясняют. Наука никогда не может объяснить даже простейшего события (Stace 1935:410,412).

На базе французской социологической школы выросла концепция о структурной замкнутости и взаимной отчужденности эпох, о разрывах между ними, о несвязанности их законов. Отсюда мысль о недоступности древних эпох нашему объяснению. В этнографии Гриоль выступил с идеей, что описание должно выполнять функции объяснения. На этой же базе возникла и "дескриптивная археология" (Леруа-Гуран, Гарден), сделавшая описание законным и респектабельным аспектом модернизации археологии.

В своей первой же программной статье Бинфорд напомнил, что "археология как антропология" должна "выявлять (explicate) и объяснять (explain)" сходства и различия в культуре. Так вот, констатирует Бинфорд, первое она делала, второе нет. Что же Бинфорд понимает под объяснением? "... Просто демонстрацию постоянной артикуляции переменных внутри системы и измерение сопутствующей изменчивости среди переменных в системе".

"Просто", не правда ли? Суть становится несколько понятнее из дальнейших слов: "Тогда можно показать, как процессуальное изменение одной переменной связано с изменениями других переменных так, что может быть по ним предсказано и предвычислено, - а изменения тех переменных связаны с изменениями структуры всей системы" (Binford 1962a: 218). Слабость типично "исторического" объяснения Бинфорд усмотрел в том. что оно, если и обнаруживается вообще, оказывается всего лишь выявлением механизмов культурного процесса и ничего не добавляет к их объяснению.

Скажем, надо объяснить некоторые сходства и различия в материале: смену форм в одном месте, передвижку с другого места. В конкретном случае предложено объяснить их миграцией. Если удается доказать миграцию, то она выявлена, но ее выявление (explication) только выдвигает проблему объяснения (explanation): какие обстоятельства вызвали миграцию. А для этого надо знать, какие обстоятельства и при каких условиях вообще ведут к миграциям, и установить, есть ли они в данном случае.
По материалам arheologia-kultury.ru